Вы читаете elwynsun

ElwynSun

В черном котике кокетства и почти из полусна(с)
Марьям.Доброжелательная.

6 авг, 2014


«Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли?

[...]

Они ехали по улице Льеж.
– Что случилось, Равик?
– Ничего.
– Я так испугалась.
– Забудь. Ничего не случилось.
Жоан посмотрела на него.
– Мне показалось, ты никогда больше не придешь.
Он наклонился к ней. Она дрожала.
– Жоан, – сказал он. – Не думай ни о чем и ни о чем не спрашивай. Видишь огни фонарей и тысячи пестрых вывесок? Мы живем в умирающее время, а в этом городе все еще клокочет жизнь. Мы оторваны от всего, у нас остались одни только сердца. Я был где-то на луне и теперь вернулся… И ты здесь, и ты – жизнь. Ни о чем не спрашивай. В твоих волосах больше тайны, чем в тысяче вопросов. Впереди ночь, несколько часов, целая вечность… пока за окном не загремит утро. Люди любят друг друга, и в этом – все! Это и самое невероятное, и самое простое на свете. Я это почувствовал сегодня… Ночь растаяла, преобразилась в цветущий куст, и ветер доносит аромат земляники… Без любви человек не более чем мертвец в отпуске, несколько дат, ничего не говорящее имя. Но зачем же тогда жить? С таким же успехом можно и умереть…
Свет фонарей врывался в окна такси, как вращающийся луч маяка в темноту судовой каюты. Глаза Жоан на бледном лице казались то прозрачными, то совсем черными.
– Мы не умираем, – прошептала она, прижимаясь к Равику.
– Нет. Мы не умираем. Умирает время. Проклятое время. Оно умирает непрерывно. А мы живем. Мы неизменно живем. Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь – осень, а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, если мы любим друг друга, мы вечны и бессмертны, как биение сердца, или дождь, или ветер, – и это очень много. Мы выгадываем дни, любимая моя, и теряем годы! Но кому какое дело, кого это тревожит? Мгновение радости – вот жизнь! Лишь оно ближе всего к вечности. Твои глаза мерцают, звездная пыль струится сквозь бесконечность, боги дряхлеют, но твои губы юны. Между нами трепещет загадка – Ты и Я, Зов и Отклик, рожденные вечерними сумерками, восторгами всех, кто любил… Это как сон лозы, перебродивший в бурю золотого хмеля… Крики исступленной страсти… Они доносятся из самых стародавних времен… Бесконечный путь ведет от амебы к Руфи, и Эсфири, и Елене, и Аспазии, к голубым Мадоннам придорожных часовен, от рептилий и животных – к тебе и ко мне…
Она прижалась к нему и не шевелилась, бледная, самозабвенно преданная, а он склонился над ней и говорил, говорил; и вначале ему чудилось, будто кто-то заглядывает через плечо, какая-то тень, и, смутно улыбаясь, беззвучно говорит вместе с ним, и он склонялся все ниже и чувствовал, как она устремляется ему навстречу… Так было еще мгновение… Потом все исчезло…

[...]

Зачем ты пришла?
– А зачем ты спрашиваешь?
– Действительно, зачем я спрашиваю?
– Зачем ты вечно спрашиваешь? Я здесь. Разве этим не все сказано?
– Да, ты права. Этим сказано все.
Она подняла голову.
– Наконец-то! Но сначала ты обязательно отравишь человеку всю радость.
Радость! Она называет это радостью! Люди гонимы множеством черных пропеллеров, у них захватывает дыхание, их вновь и вновь затягивает вихрь желания… Какая же тут радость? Радость там, за окном, – утренняя роса, десять минут тишины, пока день еще не выпустил своих когтей. Но что это? Он опять пытается все осмыслить? К черту! Разве она не права? Разве она не права, как правы роса, и воробьи, и ветер, и кровь? Зачем спрашивать? Что выяснять? Она здесь, стремительная ночная бабочка, бездумно залетевшая сюда… А он лежит и считает пятнышки и прожилки на ее крылышках, придирчиво разглядывает чуть поблекшие краски. Она пришла, и мне, видите ли, хочется показать ей все мое превосходство, подумал он. Какая глупость! А если бы ее здесь не было? Я лежал бы и думал без конца и пытался бы геройски обмануть себя, в глубине души желая, чтобы она пришла.
Равик спустил ноги с кровати и надел туфли.
– Зачем ты поднялся? – изумленно спросила Жоан. – Ты хочешь меня выгнать?
– Нет.Целовать. Я уже давно должен был это сделать. Я идиот, Жоан. Я наговорил столько глупостей. Как чудесно, что ты здесь!

[...]

Вдруг он заметил, что она плачет.
– Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь, Равик?
– Я и так спрашивал тебя слишком много. Разве ты не сказала этого сама?
– Сейчас я говорю совсем о другом.
– Мне не о чем спрашивать.
– Тебе не интересно узнать, что произошло со мной за это время?
– С тобой ничего не произошло.
Она удивленно вскинула голову.
– За кого ты меня принимаешь, Жоан? – сказал он. – Посмотри лучше в окно, на небе сплошь – багрянец, золото и синева… Разве солнце спрашивает, какая вчера была погода? Идет ли война в Китае или Испании? Сколько тысяч людей родилось и умерло в эту минуту? Солнце восходит – и все тут. А ты хочешь, чтобы я спрашивал! Твои плечи, как бронза, под его лучами, а я еще должен о чем-то тебя спрашивать? В красном свете зари твои глаза, как море древних греков, фиолетовое и виноцветное, а я должен интересоваться бог весть чем? Ты со мной, а я, как глупец, должен ворошить увядшие листья прошлого? За кого ты меня принимаешь, Жоан?
Она отерла слезы.
– Давно уже я не слышала таких слов.
– Значит, тебя окружали не люди, а истуканы. Женщин следует либо боготворить, либо оставлять. Все прочее – ложь.
Она спала, обняв его так крепко, словно хотела удержать навсегда. Она спала глубоким сном, и он чувствовал на своей груди ее легкое, ровное дыхание. Он уснул не сразу. Отель пробуждался. Шумела вода в кранах, хлопали двери, снизу доносился кашель эмигранта Визенхофа. Обняв рукой плечи Жоан, Равик чувствовал дремотное тепло ее кожи, а когда поворачивал голову, видел ее безмятежно преданное, чистое, как сама невинность, лицо. Боготворить или оставлять, подумал он. Громкие слова. У кого бы хватило на это сил? Да и кто бы захотел это сделать?..»

Эрих Мария Ремарк. «Триумфальная арка.»

22 июн, 2014


Очень скоро я лучше узнал этот цветок. На планете Маленького принца всегда росли простые, скромные цветы — у них было мало лепестков, они занимали совсем мало места и никого не беспокоили. Они раскрывались поутру в траве и под вечер увядали. А этот пророс однажды из зерна, занесенного неведомо откуда, и Маленький принц не сводил глаз с крохотного ростка, не похожего на все остальные ростки и былинки. Вдруг это какая-нибудь новая разновидность баобаба? Но кустик быстро перестал тянуться ввысь, и на нем появился бутон. Маленький принц никогда еще не видал таких огромных бутонов и предчувствовал, что увидит чудо. А неведомая гостья, еще скрытая в стенах своей зеленой комнатки, все готовилась, все прихорашивалась. Она заботливо подбирала краски. Она наряжалась неторопливо, один за другим примеряя лепестки. Она не желала явиться на свет встрепанной, точно какой-нибудь мак. Она хотела показаться во всем блеске своей красоты. Да, это была ужасная кокетка! Таинственные приготовления длились день за днем. И вот наконец, однажды утром, едва взошло солнце, лепестки раскрылись.

И красавица, которая столько трудов положила, готовясь к этой минуте, сказала, позевывая:

— Ах, я насилу проснулась… Прошу извинить… Я еще совсем растрепанная…

Маленький принц не мог сдержать восторга:

— Как вы прекрасны!

— Да, правда? — был тихий ответ. — И заметьте, я родилась вместе с солнцем.

Маленький принц, конечно, догадался, что удивительная гостья не страдает избытком скромности, зато она была так прекрасна, что дух захватывало!

А она вскоре заметила:

— Кажется, пора завтракать. Будьте так добры, позаботьтесь обо мне…

Маленький принц очень смутился, разыскал лейку и полил цветок ключевой водой.


Скоро оказалось, что красавица горда и обидчива, и Маленький принц совсем с нею измучился. У нее было четыре шипа, и однажды она сказала ему:

— Пусть приходят тигры, не боюсь я их когтей!

— На моей планете тигры не водятся, — возразил Маленький принц. — И потом, тигры не едят траву.

— Я не трава, — обиженно заметил цветок.

— Простите меня…

— Нет, тигры мне не страшны, но я ужасно боюсь сквозняков. У вас нет ширмы?




«Растение, а боится сквозняков… очень странно… — подумал Маленький принц. — Какой трудный характер у этого цветка».

— Когда настанет вечер, накройте меня колпаком. У вас тут слишком холодно. Очень неуютная планета. Там, откуда я прибыла…

Она не договорила. Ведь ее занесло сюда, когда она была еще зернышком. Она ничего не могла знать о других мирах. Глупо лгать, когда тебя так легко уличить! Красавица смутилась, потом кашлянула раз-другой, чтобы Маленький принц почувствовал, как он перед нею виноват:

— Где же ширма?

— Я хотел пойти за ней, но не мог же я вас не дослушать!

Тогда она закашляла сильнее: пускай его все-таки помучит совесть!

Хотя Маленький принц и полюбил прекрасный цветок и рад был ему служить, но вскоре в душе его пробудились сомнения. Пустые слова он принимал близко к сердцу и стал чувствовать себя очень несчастным.

— Напрасно я ее слушал, — доверчиво сказал он мне однажды. — Никогда не надо слушать, что говорят цветы. Надо просто смотреть на них и дышать их ароматом. Мой цветок напоил благоуханием всю мою планету, а я не умел ему радоваться. Эти разговоры о когтях и тиграх… Они должны бы меня растрогать, а я разозлился…




Маленький Принц


И еще он признался:

— Ничего я тогда не понимал! Надо было судить не по словам, а по делам. Она дарила мне свой аромат, озаряла мою жизнь. Я не должен был бежать. За этими жалкими хитростями и уловками я должен был угадать нежность. Цветы так непоследовательны! Но я был слишком молод, я еще не умел любить.

А.Косов

ч/б радость
----
Серые вены ведут прямо в центр, прямо на цепи под пыткой
Нам лучше вне дома, возьми меня в омут, моё сердце обняла боль.
Сыпь в этот кофе розы шипы, пусть ты невидима как воздух
Мне очень нужен твой голос
Мне очень нужен твой голос
Чтобы вернуть и войти, чтобы лететь, а не идти
Такая долгая ночь, и выход один, но мы сломались на полпути.
Не уходи. мне нужен каждый вдох, каждый день словами из тех лет
Где только ты греешь меня холодными ладонями.
Слышишь, колода поделена на двух, но я не смог сказать это вслух
Время не враг, может быть, я не прав, но ударами вены на лбу
Вера безумна, одна в холодной постели, так разбита, так растеряна
Но нет пути назад. каждый день она сморит вниз.
Мне нужно тепло твоих слов. мне нужно ответить для себя
Что было в нас давно? что было тайной и не разгадано?
Улыбнись каждой клеткой тела, свет будит твой, патокой маня
Расправив руки прыгай вниз и только так увидишь меня.
Где мне найти то, что я видел в тебе и чем дышал
Растрепанными словами неловкими
Это ты сделала шаг
Оставь навсегда нас нелюбимыми,
Ведь ты так любишь эти песни
Забери меня туда, где я найду тебя снова и снова.
----
В опьяняющем дыме не найти любовь, не взявшись за руку,
Проснувшись, мы видим корабль в пустом доме и газеты на клумбах.
Трассы, города и машины, люди, улыбка во взгляде принцессы,
Я оставил тебе ключи, приходи, когда некуда деться.
Мы запомним антракты и места в кинотеатре, где можно остаться.
Запах волос и блеск губ, все будет сливаться,
Но назло где-то в сердце, кровь свернулась и стала, как камень, твердой,
Потупив глаза ты почувствовала, я задел за мертвое.
Две минуты от первого и до пятого, отлетает цокот от стен и на улицах,
Слышен рев моторов как будто бы, все как было забудется.
Я вернусь в это место внутри себя, оно бьется во мне и дурманит,
Мы же связаны этими нитями, но закружится танец.
Две секунды от шеи до пят, молния разрежет платье,
Подойдет и захочет обнять, захочет во мне растаять.
Моя мечта глупая, блестящая, в красивой обертке,
Я закрыл глаза и почувствовал, ты задела за мертвое.
----
звонок
О чем говорить? Молчать.
Не высказать бранных слов.
С собой,не крича,играть
И прятать себя в засов.
Без силы стремиться ввысь,
Любовь?! Это пара строк.
Забудь,оглянись. Смирись.
Ты пробуешь,а он-смог.
***
Весельчак в душе стремится
Отыскать в себе звезду,
В зеркалах,в морях забыться,
Оголившись в пустоту.
На!Взгляните:ветер рыщет
По груди и вкось и вспять,
Знать,что снова не отыщет
То,что можно прогонять.
***
Цикл небесных строф-
Нет,я же льщу себе.
Стопами новых слов
Стоптаны,да не те.
Хватит уже стыть,
Взором сжигая экран,
Не было. Ну а быть
Порознь. Самообман.
7.12.13
по
   Финал пьесы:

Н о р а (в обыкновенном домашнем платье). Да, Торвальд, переоделась.
   Х е л ь м е р. Да зачем? В такой поздний час?..
   Н о р а. Мне не спать эту ночь...
   Х е л ь м е р. Но, дорогая Нора...
   Н о р а (смотрит на свои часы).  Не так  еще поздно. Присядь, Торвальд.
Нам с тобой есть о чем поговорить. (Садится к столу.)
   Х е л ь м е р. Нора... что это? Это застывшее выражение...
   Н о р а. Присядь. Разговор будет долгий. Мне надо многое сказать тебе.
   Х е л ь м е р (садясь к столу напротив нее). Ты меня пугаешь, Нора. И я
не понимаю тебя.
   Н о р а. В том-то и дело. Ты меня не понимаешь. И я тебя не понимала...
до  нынешнего  вечера.  Нет, не прерывай  меня. Ты  только  выслушай меня...
Сведем счеты, Торвальд.
   (*447) Х е л ь м е р. Что такое ты говоришь?
   Н о р а (после короткой паузы). Тебя не поражает одна вещь, вот сейчас,
когда мы так сидим с тобой?
   Х е л ь м е р. Что бы это могло быть?
   Н о р а. Мы женаты восемь лет. Тебе не приходит в голову, что  это ведь
в первый раз мы с тобой, муж с женою, сели поговорить серьезно?
   Х е л ь м е р. Серьезно... в каком смысле?
   Н  о  р  а.  Целых  восемь  лет... больше...  с  первой  минуты  нашего
знакомства мы ни разу не обменялись серьезным словом о серьезных вещах.
   Х е  л ь м е р.  Что же мне было  посвящать тебя в свои деловые заботы,
которых ты все равно не могла мне облегчить.
   Н о р а. Я не говорю о деловых заботах. Я говорю, что мы вообще никогда
не  заводили  серьезной  беседы,  не  пытались вместе  обсудить  что-нибудь,
вникнуть во что-нибудь серьезное.
   Х е л ь м е р. Ну, милочка Нора, разве это было по твоей части?
   Н о р а. Вот мы и  добрались до  сути. Ты никогда не понимал меня... Со
мной поступали очень несправедливо, Торвальд. Сначала папа, потом ты.
   Х е л ь м е р. Что! Мы двое?..  Когда  мы оба  любили тебя больше,  чем
кто-либо на свете?
   Н  о  р  а  (качая  головой). Вы  никогда  меня не  любили.  Вам только
нравилось быть в меня влюбленными.
   Х е л ь м е р. Нора, что это за слова?
   Н о  р а. Да, уж так оно и есть, Торвальд. Когда я жила  дома, с папой,
он выкладывал мне все свои взгляды, и у  меня  оказывались те же самые; если
же у меня оказывались другие, я их скрывала, - ему бы это не понравилось. Он
звал меня своей куколкой-дочкой,  забавлялся  мной,  как я  своими  куклами.
Потом я попала к тебе в дом....
   Х е л ь м е р. Что за выражение, когда говоришь о нашем браке!
   Н о р а (невозмутимо). Я хочу сказать,  что я  из папиных рук перешла в
твои. Ты все устраивал по своему (*448) вкусу, и у меня стал твой вкус или я
только  делала вид, что это  так,  -  не знаю хорошенько.  Пожалуй,  и то  и
другое.  Иногда бывало  так,  иногда этак. Как  оглянусь  теперь  назад, мне
кажется, я вела здесь самую жалкую жизнь, перебиваясь со дня на день!.. Меня
поили,  кормили,  одевали,  а  мое  дело  было  развлекать, забавлять  тебя,
Торвальд. Вот в чем проходила моя  жизнь. Ты  так устроил. Ты  и  папа много
виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло.
   Х  е л ь м е р. Нора! Какая нелепость!  Какая неблагодарность! Ты ли не
была здесь счастлива?
   Н о р а. Нет, никогда. Я воображала, что была, но на самом деле никогда
этого не было.
   Х е л ь м е р. Ты не была... не была счастлива!
   Н о р а. Нет,  только весела. И ты был всегда  так мил со мной, ласков.
Но  весь  наш   дом  был   только  большой  детской.  Я   была  здесь  твоей
куколкой-женой, как дома у папы была папиной куколкой-дочкой. А дети были уж
моими  куклами. Мне нравилось,  что  ты играл и забавлялся со мной,  как  им
нравилось,  что  я играю и забавляюсь  с ними.  Вот  в чем состоял наш брак,
Торвальд.
   Х е л ь м е р. Тут есть, пожалуй, доля правды, как это ни преувеличенно
и ни выспренне. Но теперь у нас все пойдет по-другому. Время  забав  прошло!
Пора взяться за воспитание.
   Но р а. За чье? За мое или детей?
   Х е л ь м е р. И за твое и за их, дорогая Нора.
   Н о р а. Ах, Торвальд, не тебе воспитать из меня настоящую жену себе.
   Х е л ь м е р. И ты это говоришь?
   Н о р а. А я... разве я подготовлена воспитывать детей?
   Х е л ь м е р. Нора!
   Н о р а. Не  сам ли ты сейчас лишь говорил, что не  смеешь доверить мне
этой задачи?
   Х е л ь м е р. В минуту раздражения. Можно ли обращать на это внимание!
   Н о р  а. Нет,  ты рассудил  правильно. Эта задача не  по мне. Мне надо
сначала решить другую задачу. Надо постараться воспитать себя  самое. И не у
тебя мне искать по-(*449)мощи. Мне надо заняться этим одной. Поэтому я ухожу
от тебя.
   Х е л ь м е р (вскакивая). Что ты сказала?
Когда я жила дома, с папой, он выкладывал мне все свои взгляды, и у меня оказывались те же самые; если же у меня оказывались другие, я их скрывала, – ему бы это не понравилось. Он звал меня своей куколкой-дочкой, забавлялся мной, как я своими куклами. Потом я попала к тебе в дом….
ХЕЛЬМЕР. Что за выражение, когда говоришь о нашем браке!
НОРА (невозмутимо) . Я хочу сказать, что я из папиных рук перешла в твои. Ты все устраивал по своему вкусу, и у меня стал твой вкус или я только делала вид, что это так, – не знаю хорошенько. Пожалуй, и то и другое. Иногда бывало так, иногда этак. Как оглянусь теперь назад, мне кажется, я вела здесь самую жалкую жизнь, перебиваясь со дня на день!.. Меня поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя, Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь. Ты так устроил. Ты и папа много виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло.
ХЕЛЬМЕР. Нора! Какая нелепость! Какая неблагодарность! Ты ли не была здесь счастлива?
НОРА. Нет, никогда. Я воображала, что была, но на самом деле никогда этого не было.
ХЕЛЬМЕР. Ты не была… не была счастлива!
НОРА. Нет, только весела. И ты был всегда так мил со мной, ласков. Но весь наш дом был только большой детской. Я была здесь твоей куколкой-женой, как дома у папы была папиной куколкой-дочкой. А дети были уж моими куклами. Мне нравилось, что ты играл и забавлялся со мной, как им нравилось, что я играю и забавляюсь с ними. Вот в чем состоял наш брак, Торвальд.
ХЕЛЬМЕР. Тут есть, пожалуй, доля правды, как это ни преувеличенно и ни выспренне. Но теперь у нас все пойдет по-другому. Время забав прошло! Пора взяться за воспитание.
НОРА. За чье? За мое или детей?
ХЕЛЬМЕР. И за твое и за их, дорогая Нора.
НОРА. Ах, Торвальд, не тебе воспитать из меня настоящую жену себе.
ХЕЛЬМЕР. И ты это говоришь?
НОРА. А я… разве я подготовлена воспитывать детей?
ХЕЛЬМЕР. Нора!
НОРА. Не сам ли ты сейчас лишь говорил, что не смеешь доверить мне этой задачи?
ХЕЛЬМЕР. В минуту раздражения. Можно ли обращать на это внимание!
НОРА. Нет, ты рассудил правильно. Эта задача не по мне. Мне надо сначала решить другую задачу. Надо постараться воспитать себя самое. И не у тебя мне искать помощи. Мне надо заняться этим одной. Поэтому я ухожу от тебя.
ХЕЛЬМЕР (вскакивая) . Что ты сказала?
НОРА. Мне надо остаться одной, чтобы разобраться в самой себе и во всем прочем. Потому я и не могу остаться у тебя.
ХЕЛЬМЕР. Нора! Нора!
НОРА. И я уйду сейчас же. Кристина, верно, даст мне ночлег…
ХЕЛЬМЕР. Ты не в своем уме! Кто тебе позволит! Я запрещаю!
НОРА. Теперь напрасно запрещать мне что бы то ни было. Я возьму с собой лишь свое. От тебя ничего не возьму, ни теперь, ни после.
ХЕЛЬМЕР. Что же это за безумие!
НОРА. Завтра я уеду домой… то есть в мой родной город. Там мне будет легче устроиться.
ХЕЛЬМЕР. Ах ты, ослепленное, неопытное созданье!
НОРА. Надо же когда-нибудь набраться опыта, Торвальд.
ХЕЛЬМЕР. Покинуть дом, мужа, детей! И не подумаешь о том, что скажут люди?
НОРА. На это мне нечего обращать внимания. Я знаю только, что мне это необходимо.
ХЕЛЬМЕР. Нет, это возмутительно! Ты способна так пренебречь самыми священными своими обязанностями!
НОРА. Что ты считаешь самыми священными моими обязанностями?
ХЕЛЬМЕР. И это еще нужно говорить тебе? Или у тебя нет обязанностей перед твоим мужем и перед твоими детьми?
НОРА. У меня есть и другие, столь же священные.
ХЕЛЬМЕР. Нет у тебя таких! Какие это?
НОРА. Обязанности перед самой собою.
ХЕЛЬМЕР. Ты прежде всего жена и мать.
НОРА. Я в это больше не верю. Я думаю, что прежде всего я человек, так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком. Знаю, что большинство будет на твоей стороне, Торвальд, и что в книгах говорится в этом же роде. Но я не могу больше удовлетворяться тем, что говорит большинство и что говорится в книгах.Мне надо самой подумать об этих вещах и попробовать разобраться в них.
ХЕЛЬМЕР. Как будто твое положение в собственном доме не ясно и без того? Да разве у тебя нет надежного руководства по таким вопросам? Нет религии?
НОРА. Ах, Торвальд, я ведь не знаю хорошенько, что такое религия.
ХЕЛЬМЕР. Что ты говоришь?
НОРА. Я знаю это лишь со слов пастора Хансена, у которого готовилась к конфирмации. Он говорил, что религия то-то и то-то. Когда я высвобожусь из всех этих пут, останусь одна, я разберусь и в этом. Я хочу проверить, правду ли говорил пастор Хансен или, по крайней мере, может ли это быть правдой для меня.
ХЕЛЬМЕР. Нет, это просто неслыханно со стороны такой молоденькой женщины! Но если тебя не может вразумить религия, так дай мне задеть в тебе хоть совесть. Ведь нравственное-то чувство в тебе есть? Или – отвечай мне – и его у тебя нет?
НОРА. Знаешь, Торвальд, на это нелегко ответить. Я, право, и этого не знаю. Я совсем как в лесу во всех этих вопросах. Знаю только, что я совсем иначе сужу обо всем, нежели ты. Мне вот говорят, будто и законы совсем не то, что я думала. Но чтобы эти законы были правильны – этого я никак не пойму. Выходит, что женщина не вправе пощадить своего умирающего старика отца, не вправе спасти жизнь мужу! Этому я не верю.
ХЕЛЬМЕР. Ты судишь, как ребенок. Не понимаешь общества, в котором живешь.
НОРА. Да, не понимаю. Вот и хочу присмотреться к нему. Мне надо выяснить себе, кто прав – общество или я.
ХЕЛЬМЕР. Ты больна, Нора. У тебя жар. Я готов подумать, что ты потеряла рассудок.
НОРА. Никогда еще не бывала я в более здравом рассудке и твердой памяти.
ХЕЛЬМЕР. И ты в здравом рассудке и твердой памяти бросаешь мужа и детей?
НОРА. Да.
ХЕЛЬМЕР. Тогда остается предположить одно.
НОРА. А именно?
ХЕЛЬМЕР. Что ты меня больше не любишь.
НОРА. Да, в этом-то все и дело.
ХЕЛЬМЕР. Нора… И ты это говоришь!
НОРА. Ах, мне самой больно, Торвальд. Ты был всегда так мил со мной. Но я ничего не могу тут поделать. Я не люблю тебя больше.
ХЕЛЬМЕР (с усилием преодолевая себя) . Это ты тоже решила в здравом рассудке и твердой памяти?
НОРА. Да, вполне здраво. Потому-то я и не хочу здесь оставаться.
ХЕЛЬМЕР. И ты сумеешь также объяснить мне причину, почему я лишился твоей любви?
НОРА. Да, сумею. Это случилось сегодня вечером, когда чудо заставило себя ждать. Я увидела, что ты не тот, за кого я тебя считала.
ХЕЛЬМЕР. Объяснись получше, я совсем тебя не понимаю.
НОРА. Я терпеливо ждала целых восемь лет. Господи, я ведь знала, что чудеса не каждый день бывают. Но вот на меня обрушился этот ужас. И я была непоколебимо уверена: вот теперь совершится чудо. Пока письмо Крогстада лежало там, у меня и в мыслях не было, чтобы ты мог сдаться на его условия. Я была непоколебимо уверена, что ты скажешь ему: объявляйте хоть всему свету. А когда это случилось бы…
ХЕЛЬМЕР. Ну, что же тогда? Когда я выдал бы на позор и поругание собственную жену!..
НОРА. Когда бы это случилось… я была так непоколебимо уверена, что ты выступишь вперед и возьмешь все на себя – скажешь: виновный – я.
ХЕЛЬМЕР. Нора!
НОРА. Ты хочешь сказать, что я никогда бы не согласилась принять от тебя такую жертву? Само собой. Но что значили бы мои уверения в сравнении с твоими?.. Вот то чудо, которого я ждала с таким трепетом. И чтобы помешать ему, я хотела покончить с собой.
ХЕЛЬМЕР. Я бы с радостью работал для тебя дни и ночи, Нора… терпел бы горе и нужду ради тебя. Но кто же пожертвует даже для любимого человека своей честью?
НОРА. Сотни тысяч женщин жертвовали.
ХЕЛЬМЕР. Ах, ты судишь и говоришь, как неразумный ребенок.
НОРА. Пусть так. Но ты-то не судишь и не говоришь, как человек, на которого я могла бы положиться. Когда у тебя прошел страх, – не за меня, а за себя, – когда вся опасность для тебя прошла, с тобой как будто ничего и не бывало.
Я по-старому осталась твоей птичкой, жаворонком, куколкой, с которой тебе только предстоит обращаться еще бережнее, раз она оказалась такой хрупкой, непрочной. (Встает.) Торвальд, в ту минуту мне стало ясно, что я все эти восемь лет жила с чужим человеком и прижила с ним троих детей… О-о, и вспомнить не могу! Так бы и разорвала себя в клочья!
ХЕЛЬМЕР (упавшим голосом) . Вижу, вижу… Действительно, между нами легла пропасть… Но разве ее нельзя заполнить, Нора?
НОРА. Такою, какова я теперь, я не гожусь в жены тебе.
ХЕЛЬМЕР. У меня хватит силы стать другим.
НОРА. Быть может – если куклу у тебя возьмут.
ХЕЛЬМЕР. Расстаться… расстаться с тобой!.. Нет, нет, Нора, представить себе не могу!
НОРА (идет направо) . Тем это неизбежнее. (Возвращается с верхней одеждой и небольшим саквояжем в руках, который кладет на стул возле стола.)
ХЕЛЬМЕР. Нора, Нора, не сейчас! Погоди хоть до утра.
НОРА (надевая манто) . Я не могу ночевать у чужого человека.
ХЕЛЬМЕР. Но разве мы не могли бы жить, как брат с сестрой?
НОРА (завязывая ленты шляпы) . Ты отлично знаешь, так бы долго не протянулось… (Накидывает шаль.) Прощай, Торвальд. Я не буду прощаться с детьми. Я знаю, они в лучших руках, чем мои. Такой матери, как я теперь, им не нужно.
ХЕЛЬМЕР. Но когда-нибудь, Нора… когда-нибудь?
НОРА. Как я могу знать? Я совсем не знаю, что из меня выйдет.
ХЕЛЬМЕР. Но ты моя жена и теперь и в будущем – какой бы ты ни стала.
НОРА. Слушай, Торвальд… Раз жена бросает мужа, как я, то он, как я слышала, по закону свободен от всех обязательств по отношению к ней. Я, во всяком случае, освобождаю тебя совсем. Ты не считай себя связанным ничем, как и я не буду. Обе стороны должны быть вполне свободны. Вот твое кольцо. Отдай мне мое.
ХЕЛЬМЕР. И это еще?
НОРА. И это.
ХЕЛЬМЕР. Вот.
НОРА. Так. Теперь все покончено. Вот сюда я положу ключи. Прислуга знает все, что и как в доме, лучше, чем я. Завтра, когда меня не будет, Кристина придет уложить вещи, которые я привезла с собой из дому. Пусть их вышлют мне.
ХЕЛЬМЕР. Конечно, конечно! Нора, ты и не вспомнишь обо мне никогда?
НОРА. Нет, я, верно, часто буду вспоминать и тебя, и детей, и дом.
ХЕЛЬМЕР. Можно мне писать тебе, Нора?
НОРА. Нет… никогда. Этого нельзя.
ХЕЛЬМЕР. Но ведь нужно же будет посылать тебе…
НОРА. Ровно ничего, ничего.
ХЕЛЬМЕР. Помогать тебе в случае нужды.
НОРА. Нет, говорю я. Ничего я не возьму от чужого человека.
ХЕЛЬМЕР. Нора, неужели я навсегда останусь для тебя только чужим?
НОРА (берет свой саквояж) . Ах, Торвальд, тогда надо, чтобы совершилось чудо из чудес.
ХЕЛЬМЕР. Скажи какое!
НОРА. Такое, чтобы и ты и я изменились настолько… Нет, Торвальд, я больше не верю в чудеса.
ХЕЛЬМЕР. А я буду верить. Договаривай! Изменились настолько, чтобы?..
НОРА. Чтобы сожительство наше могло стать браком. Прощай. (Уходит через переднюю.)
ХЕЛЬМЕР (падает на стул у дверей и закрывает лицо руками) . Нора! Нора! (Озирается и встает.) Пусто. Ее нет здесь больше. (Луч надежды озаряет его лицо.) Но – чудо из чудес?!
Снизу раздается грохот захлопнувшихся ворот.
по
Ланцелот. Эльза, я всегда говорю правду. Мы будем счастливы. Поверь мне.
  Эльза. Ой, ой, не надо.
  Ланцелот. Мы пойдем с тобою по лесной дорожке, веселые и счастливые. Только ты да я.
  Эльза. Нет, нет, не надо.
  Ланцелот. И небо над нами будет чистое. Никто не посмеет броситься на нас оттуда.
  Эльза. Правда?
  Ланцелот. Правда. Ах, разве знают в бедном вашем народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки, вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня — вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймешь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери, потому что настоящие влюбленные всё понимают и заодно со всем миром. И все будут рады нам, потому что настоящие влюбленные приносят счастье.

А по большому-то счету,что я,или мы теряем?
Ничего,кроме ненужных нам людей.
Мы ничего не теряем,кроме ненужных людей,которые хотят нас перевоспитать,изменить,подделать под свои ЛИЧНЫЕ УДОБНЫЕ нужды.
Мы ничего не теряем,кроме эмоциональной зависимости,которая не имеет ничего общего с понятиями истинной дружбы.

Я выбираю СВОЕ спокойствие и я очень буду стараться слушать именно себя. Так странно,почему я пришла к этому только сейчас,тысячи и миллионы раз спустя, пытаясь доказать/показать очевидные вещи. Почему я должна общаться с теми людьми,которые не принимают элементарных правил?Да и с какого фига ВЫ должны общаться со мной,которая требует и ставит какие-то условия?
И нет,я не дискриминирую,не утверждаю,что все в этом мире должно быть только как я хочу,но,правда, зачем я должна подстраиваться под кого-то,если мне от этого не то что выгоды,даже приятных эмоций нет?
А все началось с простой просьбы. Знакомые мои:я не Маша,раз и навсегда. Либо Марьям,либо Мария.
Не можете по-другому?Привыкли к Маше?Не пишите,не общайтесь,просто искренне пойму. Это честнее по отношению к себе,про себя я уж молчу)
Следуя словам Чаплина(или не его,неважно), "когда я начал любить себя,я освободился от всего,что приносит вред моему здоровью-пищи,людей,вещей,ситуаций. Всего,что тянуло меня вниз и уводило прочь от себя".
Аминь!


Следующий этап не требовать ничего от других.
Вы уж простите мне эту картинку.
Хотя?Делайте,что хотите.
Это же мои мысли8)


77aU8q46hN8

19 ноя, 2013

звонок

Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа.

Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.

Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В каждом баре, где мы – орет через час сирена и пол похрустывает от гильз. Что ни фраза, то пулеметным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе не враг.

Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли.

Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.

В.П.

Намасте!

по
Я,вообще-то,не уверена,что все эти высказывания принадлежат именно Чаплину,но все равно,это стоит того,чтобы прочесть и запомнить.

Когда я начал любить себя, я понял, что тоска и страдания – это только предупредительные сигналы о том, что я живу против своей собственной истинности.

Когда я начал любить себя, я понял, как сильно можно обидеть кого-то, если навязывать ему исполнение его же собственных желаний, когда время еще не подошло, и человек еще не готов, и этот человек – я сам.

Когда я начал любить себя, я перестал стремиться к другой жизни, и вдруг увидел, что всё, что окружает меня, приглашает меня расти.

Когда я начал любить себя, я понял, что при любых обстоятельствах я нахожусь в правильном месте в правильное время, и все происходит исключительно в нужный момент, поэтому я могу быть спокоен.

Когда я начал любить себя, я перестал красть свое собственное время и проектировать грандиозные проекты на будущее. Сегодня я делаю только то, что приносит мне радость и счастье, то, что я люблю делать и что приводит мое сердце в радостное настроение.

Когда я начал любить себя, я освободился от всего, что приносит вред моему здоровью – пищи, людей, вещей, ситуаций. Всего, что тянуло меня вниз и уводило прочь от себя.

Когда я начал любить себя, я прекратил пытаться всегда быть правым, и с тех пор я ошибаюсь меньше.

Когда я начал любить себя, я прекратил жить прошлым и беспокоиться о будущем. Сегодня я живу только настоящим моментом, в котором все происходит.

Когда я начал любить себя, я осознал, что ум мой может расстраивать меня, и что от этого можно заболеть. Но когда я объединил его с моим сердцем, мой разум стал моим ценным союзником.
---------

Осталось ровно две недели до первого очень серьезного и важного шага в моей жизни.
Думаю,что буду писать здесь,каково это.
с ветками

"А между тем нужно было думать самой; она разобрала наконец номер на двери страшного мира бредовых видений, за спасительным порогом которой ни от чего спасения нет; она поняла, что отныне самая большая опасность для нее — это опасность самообмана. Урок был долгим, но усвоила она его хорошо. Или думай сам — или тот, кому приходится думать за тебя, отнимет твою силу, переделает все твои вкусы и привычки, по-своему вышколит и выхолостит тебя"

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. «Ночь нежна.»

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com